Голубая рубашка
Когда в Луганске спустилась в подвал ребят, чтобы взять несколько тюков с вещами для девочек-сирот, она выпала и застряла между пакетами. Рубашка небесно-голубого цвета. Светлая-светлая. Летняя, с коротким рукавом.
Когда папа ее надевал, глаза его начинали особенно выделяться синевой. Как-то он ходил договариваться с бухгалтершами, уж не помню о чем, но помню, он надел эту парадную рубашку. Бухгалтерши превратились в крыс, которые выстроились в рядочек перед дудочкой Нильса. Папе уже было лет 60.
Я очень боялась увидеть папу в гробу. Была до этого на похоронах, даже не раз, и все они приводили меня в ужас. Эти бальзамированные тела, совсем неживые, со впалыми щеками. Эти оттиски с грудой искусственных венков.
Когда папу принесли, он был красив. Даже не могла поверить. А еще на нем был непривычный и аккуратный костюм, но кисти рук были согнуты болезнью. Даже смерть их не смогла разогнуть.
В костюме папу помню только на своей свадьбе, когда он со сбившимся набикрень галстуком читал стихи.
Мы все - его дети, пришли к нему и стояли в храме. Не было еще никого - служба была на другой день, и мы присели у папиного гроба и начали вспоминать. Мы смеялись. Да нет, мы ржали как кони, но на нас ни одна служащая храма не посмотрела с осуждением. Словно бы так и должно быть. Что человека надо провожать не скорбью, а смехом.
Почему-то я не испугалась его совсем.
Папа лежал, словно бы спал.
А мы стояли, и очень долго не уходили. Стояла жара, но в храме была прохлада. И папины руки были ледяными.
А потом его заколотили и опустили в землю.
Так странно. Когда вот здесь лежит он, и ты его боишься отпустить, и ты хочешь еще раз посмотреть на него. Еще и еще. И вот его отправляют в землю. Навсегда.
Могильщики небрежно трясли гроб, и вся красивая аккуратная одежда на нем, скорее всего, сбилась. Так и должно было быть. Потому что папа никогда не следил за собой, за своей одеждой. Ему было настолько наплевать на то, как он выглядит, что было нормально для него выйти из дома в разных носках или даже ботинках. О, сколько историй было с этим связано! Он летал в небе, таком же синем, как и его глаза. "Тюптя любя обака" - так говорил он в детстве про себя.
Мама собрала папины вещи в Луганск.
В основном пальто, свитера. Для людей.
А голубая рубашка, которая когда-то гипнотизировала бухгалтерш, поехала со мной обратно в Москву.
Когда папа ее надевал, глаза его начинали особенно выделяться синевой. Как-то он ходил договариваться с бухгалтершами, уж не помню о чем, но помню, он надел эту парадную рубашку. Бухгалтерши превратились в крыс, которые выстроились в рядочек перед дудочкой Нильса. Папе уже было лет 60.
Я очень боялась увидеть папу в гробу. Была до этого на похоронах, даже не раз, и все они приводили меня в ужас. Эти бальзамированные тела, совсем неживые, со впалыми щеками. Эти оттиски с грудой искусственных венков.
Когда папу принесли, он был красив. Даже не могла поверить. А еще на нем был непривычный и аккуратный костюм, но кисти рук были согнуты болезнью. Даже смерть их не смогла разогнуть.
В костюме папу помню только на своей свадьбе, когда он со сбившимся набикрень галстуком читал стихи.
Мы все - его дети, пришли к нему и стояли в храме. Не было еще никого - служба была на другой день, и мы присели у папиного гроба и начали вспоминать. Мы смеялись. Да нет, мы ржали как кони, но на нас ни одна служащая храма не посмотрела с осуждением. Словно бы так и должно быть. Что человека надо провожать не скорбью, а смехом.
Почему-то я не испугалась его совсем.
Папа лежал, словно бы спал.
А мы стояли, и очень долго не уходили. Стояла жара, но в храме была прохлада. И папины руки были ледяными.
А потом его заколотили и опустили в землю.
Так странно. Когда вот здесь лежит он, и ты его боишься отпустить, и ты хочешь еще раз посмотреть на него. Еще и еще. И вот его отправляют в землю. Навсегда.
Могильщики небрежно трясли гроб, и вся красивая аккуратная одежда на нем, скорее всего, сбилась. Так и должно было быть. Потому что папа никогда не следил за собой, за своей одеждой. Ему было настолько наплевать на то, как он выглядит, что было нормально для него выйти из дома в разных носках или даже ботинках. О, сколько историй было с этим связано! Он летал в небе, таком же синем, как и его глаза. "Тюптя любя обака" - так говорил он в детстве про себя.
Мама собрала папины вещи в Луганск.
В основном пальто, свитера. Для людей.
А голубая рубашка, которая когда-то гипнотизировала бухгалтерш, поехала со мной обратно в Москву.